В солнечный полдень

Опубликовано в автором Просмотров98

Через двор на туго натянутой веревке мама развесила для просушки постиранные простыни и пододеяльники. Покосилась на них Танюшка, а делать нечего — прижимая к груди упругий красно-синий мяч, расстроено прошла к сараю и опустилась на чурбан, на котором папа обычно колет дрова.
Хорошо, папе. Когда он рабо­тает, белье не висит, и сухие сучковатые поленья могут отле­тать из-под острого топора, куда им вздумается. А тут хоть плачь. С какого места ни подбрось мяч, как осторожно ни ударь им об землю, он непременно угодит или в простыню, или же в пододеяльник.
Поиграть в мячик в огороде? И думать нечего. Кругом там длиннющие и широченные гряд­ки, колючий и густой малинник, непролазная кустистая смородина. Выйти на улицу? Нет. Там один за другим проносятся мимо до­ма тяжелые самосвалы. Красивый мяч ненароком может закатить­ся в глубокую колею и ба-ба-х-х! — оглушительно хлопнуть под грязными шинами,
А что если… Танюшка хитро­вато прищурилась и, с опаской поглядев на окна дома, перевела взгляд на приземистую каморку с облупившейся глиной на бре­венчатых стенах. Мама сейчас стирает, сильно занята. Она не успеет помешать хоть краешком глаза заглянуть внутрь помеще­ния.
Уже месяц папа не столярни­чал в каморке за верстаком, а Танюшка не рассаживала там на подоконнике своих кукол и зве­рюшек, не устраивала для них на земляном полу комнату, ко­торая по ходу игры преобража­лась из столовой в школьный класс, из больничной палаты в ванную. Уже месяц на двери в каморку висел амбарный замок. Папа убрал оттуда и верстак, и инструмент, перетащил в другой сарай настенный шкаф. Танюшка не видела, когда он «переез­жал». Она ходила с мамой на рынок, а возвратилась из города и метнулась было к каморке, папа приостановил:
— В ней нечего тебе делать. Крыша обветшала и может обва­литься, а то еще на ржавый гвоздь наступишь, тогда возись с тобой. Игрушки я собрал и в дом занес. Там играй.
Ага, играй! В доме во всех комнатах прибрано, ни пылинки, ни соринки. А воспитанники-то у Танюшки — шалуны и непоседы, маленькие еще, не понимают, что хорошо, а что плохо. Кукла Аня отчаянно отказывалась при­нимать лекарство от ангины и выбила из рук микстуру — целая кружка подкрашенной воды оп­рокинулась на белую скатерть. У зайчонка Васи пропал аппетит, но, чтобы к нему не приставали с обедом, он прятал печенье и ка­рамельки под покрывало на мяг­ком диване. А проказник Мишка-медведь взобрался на чистую постель, не помыв лапы под кра­ном. А их он вымазал чернилами на уроке в школе. Мама серди­лась и наказывала Танюшку, а той оставалось только шмыгать носом да краснеть за подопечных.
А вчера девочка узнала, что хитрые родители повесили на дверь каморки замок для виду! С досады Танюшка чуть посиль­нее обычного дернула его, и заржавевшая дужка замка отомкну­лась. Случилось это под вечер. На улице уже сгустились сумер­ки, а в каморке подавно было темно. И девочка побоялась от­крыть дверь. Ну, а средь бела дня, какой страх?
Танюшка осторожно и не без труда высвободила замок из ско­бы, потянула на себя дверь. В нос сразу шибануло пылью и плесенью, но девочка смело шагнула через порог.
«Ой-ей-ей… — всплеснула она руками. — Да что ж тут и правда творится!…». Штукатурка со стен осыпается. Потолок продырявил­ся, а балка в одном месте об­висла так, что вот-вот грохнется на землю. Куда ни ступи, всюду кучки щепок и рваного тряпья, битое стекло, паутина. Ф-фу! Де­вочка попятилась, представляя, как со всех щелей пялятся на нее мохнатые и кровожадные, с са­мую большую пуговицу пауки, как копошатся по углам в мусоре противные мыши. Еще шаг — и она с размаху захлопнет дверь! Здесь, в каморке, ей действительно те­перь нечего делать. Совсем зря на папу обижалась.
«Родненькие… — обмерла Та­нюшка и поднесла сложенные ру­ки к груди. — Да зачем сюда за­летели? Бедненькие мои…». На окошке, которое выходило в ого­род, она увидела мотыльков. Две бабочки тревожно бились в стек­ло, третья смиренно сидела на раме, сложив красивые крылыш­ки. Старший брат Андрюшка пой­мал как-то сестренке одну похо­жую и сказал, что она называет­ся махаоном.
Идти нужно к противоположной стене.
— Погодите, миленькие. Не рас­трачивайте силы. Сейчас я вас спасу.
По улице мимо двора прогро­хотал грузовик. Земля под ногами девочки задрожала, с потолка и стен посыпалась штукатурка, под­нялась столбом пыль. Танюшка поскользнулась на смятой гряз­ной клеенке и проехала по ней прямо к подоконнику. Звякнуло задетое ею пустое смятое ве­дерко и с дребезжанием накати­лось на моток перепутанной бе­лой проволоки. Откуда-то сверху упала за ее спиной на пол и со звоном рассыпалась банка из-под зеленой краски.
Танюшка торопливо, не разду­мывая, сунула руки меж оброс­ших паутиной запыленных бутылок и пузырьков, стоявших на подоконнике. Раз! — и схватила пальцами обессилевшего махао­на. Но теперь правая рука была занята, а левой метавшихся по стеклу бабочек, оказывается, не так-то просто поймать. Можно, конечно, слегка прихлопнуть их ладошкой, да от знакомых ребят девочка слышала, что если сотрется пыльца с крылышек, то мотылек уже не полетит.
— Доченька, да что ж ты тут делаешь?! — услышала Танюшка недовольный мамин голос. — А ну, выбирайся из грязи! Все-таки забралась сюда. Сердце мне как подсказывало. Вот возьму я хво­ростину, да вздую тебя хорошень­ко. Ну, разве здесь играют?
— Мама, мамочка, — испугалась девочка. — Не прогоняй меня. Тут бабочки. Их же пауки заедят. Смотри уже сколько в паутинах сухих мух насобиралось.
— Вылезай, кому я сказала! Ба­бочек в огороде полно. Тебе брат купил сачок, вот и лови их на здоровье. Долго я буду ждать?
— Но, мама… Я сейчас, я одну минуточку…
— Ну, буду тут стоять, дверь подпирать, будто дел у меня нет. Выходи! И как ты еще платье не порвала. А ну, подними подол. Так и есть, бедро изодрала.
К Танюшке подошла кошка, за­мурлыкала и потерлась о ее ногу.
— Мурка тоже просит тебя вый­ти, — не сдержалась от улыбки мама. — Умное животное, хоть и не говорит.
— А мотыльки что говорят? — встрепенулась девочка. — Может, они плачут и просят о помощи. А мы, — она вдруг всхлипнула, — не поможем?
— Не выдумывай. Станут они каждый день сюда залетать, так…
— Ну, глупые они, мама. Но ведь безобидные. Я вот тоже глупая. Ты так часто говоришь, когда сердишься. И все же ты за меня беспокоишься. Беспоко­ишься?
— Сравнила. Надо же!
— Мама, — наседала Танюшка, — Ты же сама говорила, что надо помогать один другому. Говорила?
— Говорила.
— Так помоги. Чего ж ты стоишь?!
— Да ну их. Это баловство, доченька. У меня работы много.
— А ты не мотылькам, а мне помоги. Ну, мама… А потом я тебе в чем-нибудь подсоблю.
С удивлением посмотрела мама на дочку, покачала головой, вздохнула.
— Ты только меня не лупи, — взмолилась девочка , когда мама, переступая через опрокинутое ведро, запуталась ногой в проволоке. — Пожалуйста.
— Ишь ты, пожалела теперь. Поломаю ноги, кто вас кормить будет, кто на вас стирать будет? Нашла занятие для меня…
— Не сердись, мамочка. Пожалуйста…
— Молчи уж. Показывай, что тут.
— Мотыльков всего три, — повеселела девочка. — Одного крепко держу. Хватай того, крайнего. Только крылышки ему не изломай. Поаккуратней.
— Постараюсь… Я его, негодни­ка, сейчас!.. У того вон пузырька горлышко побито… Смотри, не поранься.
— Нет, я осторожно. Ах ты, ах ты!.. Не вырвешься теперь! По­пался! Все, мама. Вот я и схвати­ла вторую бабочку.
— Я тоже поймала.
— Правда? Покажи! Умница ты, мама!
Первой из каморки выбралась Танюшка. Мама и дочка зажмури­лись от яркого июльского солнца и весело оглядели двор. Как по команде, подняли вверх руки и одновременно разжали стиснутые пальцы. Мигом вспорхнули и жи­выми бантиками замельтешили в воздухе счастливые махаоны.
С крыши сарая сорвался воро­бей. Но он не бросился вдогон­ку, а чинно и бесцеремонно усел­ся на растянутый по веревке пододеяльник, задорно зачири­кал.
— Ах ты, негодник, — возмути­лась мама.
Танюшка запрыгала:
— Ага, ага… Я же говорила, что воробей белье испачкал, а ты не поверила тогда. Это, наверное, тот самый. Держи его!
Девочка вприпрыжку выскочила на середину двора. Выскочила и застыла, услышав позади кла­цанье задвижки. Сейчас мама по-настоящему запрет дверь в ка­морку! А если другие любопыт­ные бабочки попадутся?
Танюшка обернулась и увидела в руках у мамы молоток и три длинных гвоздя. Заколотит! Сей­час заколотит дверь совсем!
— Я обещаю не заходить туда, — робко произнесла девочка, и на глазах у нее появились слезы. — Я не обманываю. Поверь.
Мама встретилась взглядом с исполненным смятением взором дочери, опустила руки. Внезапно она вспомнила вчерашний вечер. Трогательно изменчивым, доро­гим для материнского сердца было лицо у Танюшки, когда чи­тала ей сказку. Девочка искрен­не сочувствовала и беспокои­лась, возмущалась и ликовала.
— Хорошо, — сказала мама. — Не стану запирать дверь. Только в каморку не ходи одна. Меня позовешь. Или папу. Договори­лись?
Когда мама ушла в дом, Та­нюшка подняла ожидавший ее подле чурбана красно-синий мяч. Опять огорчилась, было, поко­сившись расстроено на просты­ни и пододеяльники. Да грустин­ка тут же пропала. С какой это стати и на что ей сердиться? Ма­ма стирает или шьет, или гото­вит обед. Ведь это она забо­тится о ней, о Танюшке. Заботится и о папе, который в поле убирает хлеб комбайном, и об Андрюш­ке, который пашет землю за кол­хозным садом и которому осенью предстоит уйти в армию. А папа и Андрюшка, в свою оче­редь, заботятся о маме и о ней, Танюшке. Не потому ли в ее доме всегда праздник?
Пусть мяч пока полежит на скамейке под вишнями. Девочка налила щенку в миску чистой прохладной водицы, позвала кошку Мурку и угостила ее под­жаренной котлетой, покрошила курам вареной картошки, на вся­кий случай заглянула в бочку с водой — не угодила ли туда какая букашка-таракашка. Затем она да­ла травки кроликам, погладила их и ласково с ними поговорила, нарвала в глубокую чашку спе­лой смородины и поставила ее на стол перед мамой.
«Прямо замечательно, — обра­довалась девочка и решила, — я загляну во все уголки во дворе и в огороде. Вдруг у кого-то бе­да, и я еще успею помочь! По­том выйду на улицу. Не у одних нас должно быть весело».

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники