Слабые крепления

Опубликовано в автором Просмотров121

За нашей улицей — широкий и глубокий овраг. Тянется он далеко за поселок, в поле. Зимой к нему собирается почти вся ре­бятня. Кто приходит на лыжах, кто тянет за собой санки, а самые нетерпеливые прибегают прямо из школы и, пока не по­явятся с хворостиной или ре­мешком рассерженные родители, успевают без счета скатиться с излюбленных горок на своих по­тертых ранцах, в новых куртках.
Вжик, вжик, вжик! — проно­сятся в стороне от меня лыж­ники. Ух, ух, ух! — поочередно слетают они с трамплинчика. Ве­село им, жарко! А я в сугробе сижу, посередине склона. Левая лыжа рядом торчит, правая вниз укатилась. Столько снегу наби­лось в валенки, под полы и во­ротник пальто — без слез не вы­гребу. В лицо и руки будто кто-то иголками шпыгает. Зябко. А обида еще больше — с самой что ни есть пологой горочки упала!
Завидую мальчишкам, в том числе однокласснику Ваське Тру­нову, хоть и он всякий раз кубыряется вверх тормашками и ныряет головой в сугробы. Зато Васька настырный: без задержки взбирается наверх и смело ставит лыжи на край пропасти. Ни­чуть не боится. Выбирает до­вольно крутые склоны, лезет туда, куда иной взрослый не ре­шится.
— Не дури, не возьмешь, — кричат ему ребята. — Только лыжню портишь. Уходи к малышатам.
— Еще чего! Скажете тоже, — упрямится Трунов. — Я круче от­косы брал… Вот только крепле­ния подводят. Слабые очень.
Сочувствуют ему мальчишки. Но свои лыжи никто не пред­лагает. Каждый боится, что сло­мает невзначай. Не я одна удивляюсь: из какого же материала слеплены его лыжи, и как это ни одна из них до сих пор даже не треснула? Ведь носится, как неугомонный.
Вот опять — ч-ч-ирк! — как при взрыве подхватывается стол­бом снежная пыль. Сначала вы­скальзывают оттуда лыжи, за­тем комком выкатывается — не понять, где руки, где ноги — Васька! Словно ежик, развора­чивается неподалеку от меня… Весь облеплен. Что дед Мороз. И обряжать не надо. Прямо бери и ставь под ёлку.
— Ты что? Плачешь? — спра­шивает Трунов удивленно.
Мальчишки ругают его за ис­коверканную лыжню, — не слы­шит. Ему и самому не рай, а торопится мне на помощь. Помогает подняться, отряхнуться, бежит вниз за моей правой лы­жей. На ходу сбивает с себя снег — с шапки, с ватной кур­точки, со штанов. Поднимаясь обратно, подбирает свои лыжи. Васька поселился на нашей улице летом. Приехал с родителями с севера. Много такого рассказал — дух захватывает. И на белых медведей охотился с отцом. И на льдине как-то ночь провел. И была у него однажды температура сорок два градуса. А что, может, и впрямь ему на­ши горки, что семечки? Вот раздобудет новые крепления… Скорее бы!
— Держи, — протягивает Тру­нов лыжу. — Главное, страх в себе побори. И тогда любой склон осилишь. Если, конечно, — он тяжело вздыхает и почему-то отводит глаза, — если, конечно, крепления не будут душу выма­тывать.
Он отходит, карабкаясь по склону наверх. Бреду по следу за ним. В овраге многолюдно, и мы ничем не выделяемся в шум­ной, беспорядочной ораве маль­чишек и девчонок. Все одинако­во вывалены в снегу, у каждого ноги давно мокрые и холодные, кончики пальцев одеревенели. Хорошо!
…Вечером я отогреваюсь у раскаленной плиты. Одежда и обувка сушатся. Мама ушла в спальню, дает лекарство больно­му дедушке. Папа читает за сто­лом журнал и одновременно слушает меня.
— А, врет он все, ваш Трунов, — отмахивается папа. — Какие с ним в его годы приключения? Книжек начитался и теперь вас дурачит. А вы уши, как лопухи, поразвесили… И с креплениями он мудрит. Ты вот завтра не поспи до обеда. Каникулы каникула­ми, но долгий сон не в пользу. Выйди утром раненько в овраг. Увидишь и убедишься…
— Что я увижу? Что, пап?
— Э, нет, Сама, сама…
Мне ночью снится наш посел­ковый магазин. Я пробиваюсь в толпе к прилавку и через голо­вы покупателей тяну продавщи­це деньги. Я нигде не вижу Трунова, и мне боязно, что ему не достанется отличных лыжных креплений. Уже не так много их остается на стеллажах… Ура! Мы гурьбой бежим к оврагу. Васька напяливает очки мото­циклиста, поправляет шапку и резво срывается на лыжах в пропасть. Через мгновение он птицей вспархивает с трамплина, разворачивается над улицей. Чудно! Проплывает над нами. Счастливый! Не замечаю, как и я сама оказываюсь высоко над домами, над лугом. На ногах лыжи, а снега нет. Пестреют цветы, порхают мотыльки, жужжат шмели. Мне очень тепло. Странно.
— Пора, Надюша. Поднимайся, — толкает меня папа. — Надюша!
Я мычу спросонок, отворачи­ваюсь лицом к стене, натягиваю одеяло на голову.
— Ну, вот-те на… — огорчается папа.
Вспоминаю: пообещала ему подхватиться чуть свет. Так то вчера! Не зря же говорят, утро вечера мудренее. Хочется, чтобы папин голос оказался продолже­нием сна, а лучше, если бы у мамы был выходной, и она не ушла бы так рано на ферму доить коров. Мама за меня засту­пилась бы.
— Потом доспишь, — не от­стает папа. — Надюша, пожале­ешь. Поторапливайся.
— А уже началось? — шевелю я губами, но папа слышит.
— Что?
— Ну, в овраге. То, о чем ты говорил…
— Да, да! Смотри, опоздаешь.
— А там один только Васька? — бормочу я.
— Конечно. Он скрытничает.
Хм… Интересно все-таки. И что Трунов выдумывает такое, что никому не открывается? Ну, ладно. Так и быть. Добегу до оврага на несколько минут и обратно в постель. Сейчас вот отгоню дремоту. Раз! — медленно спихиваю с себя одеяло и сворачиваюсь невольно калачиком от холодка. Два! — не размыкая ресниц, уса­живаюсь на кровати, опускаю ноги на пол. Три! — становлюсь в полный рост, потягиваюсь сладко-сладко и ныряю к отцу под полы пиджака.
— Теперь зарядочку, умойся с мылом, почисти зубы — сон как рукой снимет, и согреешься сразу, — советует он, прижи­мая меня к себе и ероша мои волосы.
— Потом, папа. Хорошо? — хватаюсь я одеваться. — Не по­спею вдруг! — продираю кула­ками глаза и смеюсь. — Да за день я сто раз выкупаться сумею в сугробах, не то, что лицо помыть.
— Не сомневаюсь, — разводит руками папа. — Задаст тебе ма­ма. Мы уголь и дрова в основ­ном на что тратим? Да на про­сушку твоих валенок и пальто.
Укутываюсь потеплее. Ежась, выбираюсь из дому на свежий, морозный воздух. На улице начинает светлеть. В темно-синем небе над горизонтом мерцает звездочка. Гремят ведрами жен­щины у колодца. На ферме за околицей заводят трактор. У меня изо рта валит пар, как из самого настоящего паровоза. Громко хрустит под ногами упругий наст.
Трунова я обнаруживаю в овраге за третьим от поселка кру­тым поворотом. Прячусь за трансформаторной будкой и наблю­даю, как он «елочкой» взбирает­ся на лыжах по склону, а затем, отдышавшись, становится на край горки… Ой и чудак! Да разве не видит, что она почти пологая и к тому же без трамплинчика? С нее слететь любому мальчишке с нашей улицы — раз плюнуть. Он что, близорукий? Очки бы надевал. Кого стесняется?
Не выдаю себя, а Васька то потопчется у спуска, то оттолкнется палками назад. Оглядится вокруг и снова те же движения повторяет. Специально что ли лыжню на старте раскатывает? Наконец срывается вниз. Молод­цом! Но на середине горки — не верю глазам и цепенею — теряет равновесие и дальше едет по снегу на спине. Моментально подхватывается и, поспешно от­ряхиваясь, стреляет взглядом по сторонам. Смешной. Когда днем при всем поселке барахтается в сугробе, — не краснеет даже, а тут, в полном одиночестве, — конфузится. С чего бы так?
Через несколько минут стаскиваю рукавицы и щиплю себе пальцы, щеки. Не сои ли? Нет. Наяву Васька никак не осилит злополучную горку. В четвертый раз уже пытается, и вот — опять неудача! Я в недоумении: свора­чивает он к другому склону, потом пробует одолеть третий и удачно спускается лишь с того, который по силам и мне… И что он, в самом деле, все озирается вокруг? Как трусишка какой.
Ой!.. Кажется, я догадываюсь… Неужели? Да неужели мне Васька вчера о себе говорил?! Как это он?.. Главное — страх побороть, и тогда любой склон оси­лить можно. Васька боится, что его кто-нибудь увидит сейчас! Ну и открытие! Днем при ребятах он не идет к малышевским горочкам. Знает, шмякнется с них раз-другой, быстро раскусим, что он хваста, и засмеем. А с крутых склонов можно бухаться сколько угодно, ссылаясь на слабые крепления. Никто не попрекнет в трусости.
Что-то сдерживает меня. Не, выбегаю из укрытия, чтобы запрыгать от злорадства и вдо­воль посмеяться над Васькой. Выжидаю, когда тот спустится вниз, медленно и задумчиво бреду домой. Над заснеженными крышами струится из труб белесый дым. Хлопают калитки. Мальчишки и девчонки уже, наверное, пробуждаются. Нет, я никому ничего не расскажу. Кроме папы, конечно. Мне почему-то верится: не пройдут для Васьки даром тренировки. Не завтра, так через неделю он перещелкает, как орешки, все склоны в овраге не­пременно откровенно признается нам в сегодняшней своей слабости.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники